- Одевается? Во что, Хэл? - спросил я, нахмурившись. Моя жена
  появилась в дверях в прихожую и стояла, глядя на меня и вытирая руки
  посудным полотенцем.
   - Нет, - поправил он, и в его голосе послышался не то гнев, не то
  слезы. - Она ругается.
   - О Боже. - Я все еще не понимал, что это значит, но не хотел ничего
  выспрашивать. Да и не надо было. Он все сам объяснил.
   - Она может спокойно сидеть, вполне нормально говорить о своем
  цветнике или о платье, увиденном в каталоге, о том, что слышала
  Рузвельта по радио и то, как замечательно он говорил, а потом вдруг
  начинает произносить ужасные вещи, самые ужасные... Слова. Причем не
  повышая голоса. Лучше бы она как-то выделяла их интонацией, а иначе...
  Просто...
   - Она не похожа на саму себя.
   - Да, именно так, - благодарно произнес он. - Но слышать эти грязные
  ругательства, произносимые ее чудесным голосом... Извини меня. Пол. -
  Его голос ушел, и я услышал, как Мурс громко прокашливается. Потом голос
  стал чуть тверже, но все равно оставался расстроенный. - Она хочет,
  чтобы пришел пастор Дональдсон, и я знаю, что он ее успокаивает, но как
  можно просить его? Представляешь, он сидит и читает с ней Писание, и
  вдруг она обзывает его неприлично?
   А она может, она и меня назвала прошлой ночью. Сказала: "Дай мне,
  пожалуйста, вот тот журнал "Либерти", ублюдок". Пол, где она могла
  слышать такие речи? Откуда ей известны такие слова?
   - Не знаю, Хэл,