в блоке "Г"
  Исправительного учреждения штата "Холодная Гора", но действовала почти
  без помех. И все равно, эта машина времени напоминает мне старенький
  "форд", который был у меня в то время: знаешь точно, что заведется, но
  никогда не можешь сказать, хватит ли одного поворота ключа или придется
  вылезать и крутить рукоятку, пока рука не отвалится.
   Много раз моя машина заводилась с пол-оборота, с тех пор как я начал
  рассказ о Джоне Коффи, но вчера пришлось крутить рукоятку. Наверное, это
  потому, что я дошел до казни Делакруа и какая-то часть моего разума
  никак не хочет успокоиться. Эта смерть была ужасной, просто потрясающе
  ужасной, и все из-за Перси Уэтмора, молодого человека, который очень
  любил причесывать свои волосы, но не терпел, когда над ним кто-то
  смеялся, - даже наполовину лысый французик, которому не суждено было
  дожить до Рождества.
   Как во всякой грязной работе, самое тяжелое только начиналось.
  Двигателю все равно, чем его заводить: ключом или рукояткой, если уж
  завелся, то в любом случае работает нормально. Так и со мной вчера.
  Сначала слова выходили короткими фразами, потом длинными предложениями,
  а потом потекли рекой. Я обнаружил, что писание - особый, даже пугающий
  вид воспоминаний, в них есть что-то захватывающее, приводящее в восторг.
  Может быть, потому, что сильно постарел (а это произошло как-то
  незаметно), но по-моему, это не так. Я думаю, что сочетание карандаша и
  памяти создает