акое-то особое волшебство, и волшебство это опасно. Как
  человек, знавший Джона Коффи и видевший, что он мог сделать - людям и
  мышам, - я знаю, о чем говорю.
   Волшебство опасно.
   Во всяком случае я писал весь день вчера, и слова просто текли из
  меня, солнечная комната этого замечательного дома для престарелых
  исчезла, а вместо нее появилось помещение склада в конце Зеленой Мили,
  где столько моих подопечных присели в последний раз, и ступеньки
  лестницы, ведущей в тоннель под дорогой. Именно там Дин, Брут и я
  обступили Перси Уэтмора около дымящегося тела Эдуара Делакруа и
  заставили Перси повторить свое обещание подать заявление о переводе в
  психиатрический интернат в Бриар Ридже.
   В солярии всегда свежие цветы, но вчера к полудню я ощущал только
  ядовитый запах горелой плоти мертвеца. Звук газонокосилки за окном
  сменился гулким капаньем воды, медленно сочащейся со сводчатого потолка
  тоннеля. Путешествие продолжалось. И если не телом, то душой и разумом я
  был там, в 1932 году.
   Я пропустил обед, писал часов до четырех, а когда наконец отложил
  карандаш, рука моя ныла. Я медленно спустился в конец коридора второго
  этажа. Там есть окно, которое выходит на стоянку машин персонала. Брэд
  Долан - похожий на Перси санитар, которого слишком интересовало, куда я
  хожу и что делаю на прогулке, - ездил на старом "шевроле", на бампере
  которого красовалась наклейка: "Я видел Бога, и его имя Тритон". Машины
  не