Он надулся от гордости, как та пресловутая рыба, обитающая в реках
  Южной Америки, которая может ужалить до смерти иглами на спине и по
  бокам. За время работы на Миле я имел дело со многими опасными людьми,
  но таких отвратительных знал мало, если вообще они были. Этот Вилли
  Уортон считал себя большим преступником, но его поведение в тюрьме не
  выходило за рамки мелких пакостей вроде плевков или пускания струйки
  мочи через решетку камеры. Поэтому мы и не оказывали ему того уважения,
  которого он, по его мнению, заслуживал, но именно в ту ночь я хотел,
  чтобы он был сговорчивым. Даже если это означало намыливание его мягкого
  места мылом, я бы с радостью намылил.
   - У нас с Крошкой очень много общего, можешь мне поверить, - сказал
  Уортон. - Я ведь попал сюда не за кражу леденцов из дешевой лавочки. - И
  гордо, словно его внесли в героическую бригаду французского Иностранного
  легиона, а не шлепнули задницей об пол камеры в семидесяти шагах от
  электрического стула, он спросил: - Где мой ужин?
   - Ладно тебе, Крошка, в рапорте сказано, что ты поел в пять
  пятьдесят. Мясо с подливкой, пюре и бобы. Меня так легко не проведешь.
   Он заливисто рассмеялся и снова уселся на койке.
   - Тогда включи радио. - Он произнес "радио" так, как в те далекие
  годы, в шутку рифмуя его с "дэдди-о" (любовник). Удивительно, как
  человек может столько помнить о времени, когда его нервы были натянуты
  так, что почти звенели.
   - Чуть позже,