Он подержал ее секунду, дразня глазами.
   - Думаешь, возьму себе? Я пожал плечами.
   - Мы придем и отберем. Ты отправишься в маленькую комнату. И это
  будет твоя последняя "кола". Если только ее не подают в аду, вот и все.
   Его улыбка погасла.
   - Не люблю шуток насчет ада, козел. - Он швырнул кружку через
  решетку. - Вот вам. Забирайте.
   Я поднял кружку. За моей спиной Перси сказал:
   - Какого черта ты вдруг решил дать этому идиоту содовой?
   "Потому что там столько зелья из лазарета, что хватит, чтобы проспать
  двое суток и ничего не почувствовать", - подумал я.
   - У Пола, - заметил Брут, - запас милосердия не ограничен, и оно
  падает, словно дождь с райских небес.
   - Чего? - спросил Перси, нахмуриваясь.
   - Я говорю, у него доброе сердце. Всегда было, таким и останется. Не
  хочешь сыграть в "безумные восьмерки", Перси?
   Перси фыркнул:
   - Только не в "Пьяницу" и не в "Ведьму", это самые глупые игры в
  мире. - Поэтому я думал, что тебе будет интересно сыграть в несколько
  рук, - сладко улыбнулся Брут.
   - Умные все какие, - сказал Перси и шмыгнул в мой офис. Мне не очень
  нравилось, что эта мелкая крыса сидит за моим столом, но я промолчал.
   Время тянулось медленно. Двенадцать двадцать, двенадцать тридцать. В
  двенадцать сорок Джон Коффи поднялся с койки и стал у двери камеры,
  держась руками за прутья решетки. Мы с Брутом прошли до камеры Уортона и
  заглянули в нее. Он лежал на койке, улыбаясь в потолок. Глаза его