та которой так много значила для меня
  все эти годы, а еще больше для Дженис, когда наши дети разлетелись из
  гнезда и ей стало так одиноко и печально.
   Лицо Мелли выражало интерес, но теперь этот интерес был осознанным.
   - Кто ты? - спросила она чистым разумным голосом. - И почему у тебя
  так много шрамов на руках и на плечах? Кто тебя так обидел?
   - Я почти не помню, откуда они взялись, мэм, - ответил Коффи смущенно
  и сел рядом с ней на кровать.
   Мелли улыбалась, как могла, но отвисшая правая часть ее рта дрожала,
  и улыбка не получалась. Она потрогала белый шрам, закрученный как
  турецкая сабля, на тыльной стороне его левой ладони.
   - Какой счастливый дар! А ты понимаешь, почему?
   - Думаю, что если не знаешь, кто ударил тебя или затравил собаками,
  это не мешает спать ночами, - сказал Джон Коффи своим глубоким голосом с
  южным акцентом.
   Она рассмеялась, смех рассыпался, как серебро, в дурно пахнущей
  комнате больной. Хэл стоял рядом со мной, дыша неровно, но не пытался
  вмешиваться. Когда Мелли засмеялась, его быстрое дыхание на секунду
  замерло, а крупная рука схватила мое плечо. Он сжал его так сильно, что
  остались синяки - я видел их на следующий день, - но тогда ничего не
  почувствовал.
   - Как тебя зовут? - спросила она.
   - Джон Коффи, мэм.
   - Коффи, как напиток.
   - Да, мэм, только пишется иначе.
   Она откинулась на подушки и полулежала, глядя на него. Джон сидел
  рядом и тоже глядел на нее, и круг света