ожете усмехнуться) принять вечернюю порцию
  мыльных опер. Вроде бы я помню, как мой друг Элен принесла бутерброд, я
  поблагодарил, а потом съел его, но совсем не могу сказать, ни в котором
  часу она приходила, ни с чем был этот бутерброд. Я почти целиком
  находился там, в 1932-м, когда мы покупали бутерброды у старого Тут-Тута
  с тележкой, расписанной библейскими изречениями, за пять центов - с
  холодной свининой, за десять - с говядиной.
   Помню, как стихал шум, когда жившие здесь ископаемые готовились к
  очередной ночи чуткого и беспокойного сна. Я слышал, как Микки - может
  быть, не самый лучший здесь санитар, но уж точно самый добрый - напевает
  своим чистым тенором "Долину Красной реки", проходя по комнатам и
  раздавая вечерние лекарства: "Из долины, говорят, ты уезжаешь... Будет
  ясных глаз твоих нам очень не хватать...". Эта песня опять напомнила мне
  о Мелинде и о том, что она сказала Джону, когда произошло чудо. "Ты мне
  снился. Мне снилось, что ты блуждаешь в темноте, как и я. Мы нашли друг
  друга".
   В Джорджии Пайнз стало тихо, наступила полночь и прошла, а я все
  писал. Я дошел до того места, где Харри напомнил нам, что даже если мы
  доставили Джона в тюрьму незамеченными, нас еще ждет Перси. "Вечер еще
  не закончен, пока мы не уладили дело с ним", - примерно так выразился
  Харри. На этом месте мой длинный день, исписанный отцовской ручкой,
  все-таки закончился. Я положил ее, как мне казалось, лишь на секунду,
  чтобы