раковину, каждый проблеск слюды. Подняв глаза на
  стену, я увидел имена, написанные на ней в 1924-м, в 1931-м. Эти имена
  были смыты, люди, которые их написали, тоже в некотором роде были смыты,
  но я думаю, что ничего нельзя смыть полностью, ничего с этого темного
  стекла нашего мира, и теперь я увидел их снова, переплетения имен,
  находящих одно на другое. Я смотрел на них и словно слышал, как мертвые
  говорят, поют и просят о милосердии. Я почувствовал, как мои глаза
  пульсируют в орбитах, уловил биение своего сердца, ощутил шорох моей
  крови, бегущей по всем сосудам моего тела, словно письма отовсюду.
   Вдалеке я услышал гудок поезда - должно быть, трехчасовой в
  Прайсфорд, подумал я, но не был уверен, потому что раньше никогда его не
  слышал. Особенно из Холодной Горы, ибо ближайшее место, где проходила
  железная дорога, находилось в десяти милях к востоку от тюрьмы. Значит,
  я не мог его слышать из тюрьмы, скажите вы, да, так оно и было до ноября
  1932-го, но в тот день я его слышал.
   Где-то с треском, словно бомба, разорвалась лампочка - Что ты со мной
  сделал? - прошептал я. - О Джон, что ты сделал?
   - Извини, босс, - сказал он спокойно. - Я не подумал. Это ненадолго.
  Скоро ты опять будешь в норме.
   Я поднялся и направился к двери камеры. Я шел словно во сне. Когда я
  дошел до двери, он проговорил:
   - Ты хотел знать, почему они не кричали? Тебе и сейчас непонятно
  только это, правда? Почему девочки не кричали, пока были