колен, на воротнике голубой рубашки было заметно
  маленькое пятнышко подливки. Он смотрел на нас сквозь прутья решетки и
  выглядел, кажется, гораздо спокойнее, чем мы. Мои руки были ледяными, а
  в висках стучало. Одно дело знать, что он хотел этого и выполнить свою
  работу, - и совсем другое дело - сознавать, что казнишь человека за
  чужое преступление.
   В последний раз я видел Хэла Мурса в тот вечер около семи. Он
  находился у себя в кабинете, застегивал пальто. Хэл был бледен, руки
  дрожали так, что он никак не мог справиться с пуговицами. Мне даже
  хотелось убрать его руки и застегнуть ему пальто, как ребенку. Ирония в
  том, что Мелинда выглядела лучше, когда мы с Джен навещали ее в
  предыдущие выходные, чем Хэл Мурс вечером перед казнью Джона Коффи.
   - Я на эту казнь не останусь, - сказал он. - Там будет Кэртис, и я
  знаю, что Коффи в надежных руках - твоих и Брута.
   - Да, сэр, мы постараемся, - успокоил его я. - А что слышно о Перси?
  Он как, приходит в себя?
   Я, конечно, имел в виду не это. Не сидит ли он сейчас в комнате и не
  рассказывает ли кому-нибудь, скорее всего врачу, о том, как мы засунули
  его в смирительную рубашку и заперли в смирительной комнате, как
  заключенного... Как всех других идиотов, выражаясь языком Перси? А если
  и так, то верят ли ему?
   Но, по сведениям Хэла, Перси пребывает в том же состоянии. Не говорит
  и вообще не присутствует в этом мире. Он все еще находился в Индианоле
  -"на