сил сжал застежку руками, и она наконец
  захлопнулась. Нога Джона дернулась, он охнул. Я прищемил ему кожу.
   - Извини, Джон, - пробормотал я и посмотрел на Харри. Он защелкнул
  свою застежку легче (то ли она была чуть больше, то ли правая лодыжка
  Джона оказалась чуть тоньше), но глядел на нее с сомнением. Я понял,
  почему: у новых застежек был хищный вид: их челюсти напоминали пасти
  аллигаторов. - Все будет нормально, - сказал я, надеясь, что мой тон
  убедителен... И я говорил правду. - Вытри лицо, Харри.
   Он вытер лицо о плечо, стирая слезы со щек и капли пота со лба. Мы
  повернулись. Хомер Крибус, слишком громко разговаривавший с соседом
  (судя по галстуку и черному костюму, это был прокурор), замолк. Время
  неумолимо приближалось.
   Брут закрепил одну руку Джона, Дин пристегнул другую. Через плечо
  Дина я увидел доктора, как всегда невозмутимого, он стоял, прислонившись
  к стене, черный чемоданчик под ногами. Теперь я понимаю, как они ведут
  такие дела, особенно с помощью капель, но тогда их приходилось
  заставлять. Возможно, в те далекие дни они лучше представляли, что
  соответствует врачебному долгу, а что является нарушением клятвы
  Гиппократа, в которой прежде всего говорилось: "Не навреди".
   Дин кивнул Бруту. Брут повернул голову, словно хотел взглянуть на
  телефон, который никогда не звонил ради таких, как Джон Коффи, и
  скомандовал Джеку Ван Хэю:
   - Включай на первую!
   Раздался