нему
  крыльцу, и тогда второй за всю мою жизнь сильнейший приступ горя охватил
  меня. Я вспомнил, как Джон боялся темноты. Я вспомнил, как в первую нашу
  встречу он спросил, оставляем ли мы свет на ночь, и тут мои ноги
  подкосились. Я сел на ступеньки, положил голову на колени и заплакал. Я
  плакал не только о Джоне, я плакал обо всех нас.
   Из дома вышла Дженис и села рядом со мной. Она обняла меня за плечи.
   - Ты же не сделал ему еще больнее?
   Я покачал головой - нет.
   - А он хотел уйти.
   Я кивнул.
   - Пойдем в дом, - сказала она, помогая мне встать. Я вспомнил, как
  Джон помог мне подняться после того, как мы помолились вместе. - Пойдем,
  я приготовлю тебе кофе.
   И я пошел. Прошло первое утро, потом первый день, потом первая смена
  снова на работе. Время все лечит, хотите вы этого или нет. Время все
  лечит, все забирает, оставляя в конце лишь темноту. Иногда в этой
  темноте мы встречаем других, а иногда теряем их там опять. Вот и все,
  что я знаю, кроме того, что это произошло в 1932 году, когда тюрьма
  штата находилась еще в Холодной Горе.
   И электрический стул был там же.
  
  Глава 12
  
   Примерно в четверть третьего дня мой друг Элен Коннелли пришла ко мне
  в солярий, где я сидел над последними страницами своего рассказа. Лицо
  ее было очень бледным, а под глазами что-то блестело. Наверное, она
  плакала.
   А я, я просто смотрел. Сидел и смотрел через окно на горы на востоке,
  и моя правая рука ныла и пульсировала в