оффи, пытавшегося творить добро
  по-своему, как только ветхозаветный пророк мог принести в жертву
  беззащитного агнца, ...как Авраам пожертвовал бы собственным сыном, если
  бы ему и впрямь повелели. Я вспоминаю слова Джона, что Уортон убил
  близняшек Деттерик их любовью друг к другу, и такое происходит каждый
  день по всему миру. Значит Бог позволяет, чтобы оно случалось, и, когда
  мы говорим: "Я не понимаю", Бог отвечает: "Мне все равно".
   Я думаю о Мистере Джинглзе, который умирал, когда я стоял к нему
  спиной и все мое внимание сосредоточилось на недобром человеке, чьим
  лучшим чувством, кажется, было мстительное любопытство. Я думаю о
  Дженис, ушедшей из жизни в судорогах и о ее последних секундах, когда я
  стоял на коленях возле нее под дождем. "Перестань, - пытался я сказать
  Джону в тот день в его камере. - Отпусти мои руки, я утону, если не
  отпустишь. Утону или взорвусь".
   - Ты не взорвешься, - ответил он, услышав мои мысли и улыбнувшись им.
  И самое ужасное, что со мной ничего не случилось. Ничего.
   И все же у меня есть одна старческая болезнь: я страдаю от
  бессонницы. Поздно ночью я лежу на постели и слышу влажные и полные
  безнадежности звуки немощных мужчин и женщин, прокашливающих себе дорогу
  в еще более преклонный возраст. Иногда я слышу звонок вызова, скрип
  туфель в коридоре или звук маленького телевизора миссис Джэвиц,
  настроенного на ночные новости. Я лежу и, если луна заглядывает