хонько тронулась умом, который
  теперь маленькой лодочкой блуждал по волнам в открытом море. Фуонг не любила
  яркий свет, людской толпы, не любила говорить о себе. Любила она детей,
  цветы, свежий воздух, но больше всего любила детей. По ночам Фуонг
  разговаривала со своей дочерью, прижимала ее к груди. Она помнила, как
  девочка исчезла в пламени напалма. Языки пламени обожгли ей брови, взрыв
  почти оглушил ее. Она рванулась в огонь, но кто-то остановил ее.
   И вот теперь она сидела в сарае с темнокожим мужчиной, как она понимала,
  ее коллегой, и пыталась воздать должное той пище, которую любезно поставили
  перед ней. Фуонг чувствовала, что приближается решающий момент, потому что
  мужчины перестали заниматься оружием и разошлись. Фуонг узнала эти симптомы
  скоро бой. Она помнила их по старым временам.
   Тогда была другая Фуонг. Она любила свою страну, верила в ее освобождение
  от ненавистных белых людей. Ради этого стоило убивать и умирать. И смерть, в
  конце концов, собрала свою дань. Ей было тринадцать, когда она ушла под
  землю, и двадцать три, когда вышла из катакомб, убив за это время больше
  сотни мужчин; большинство из них были вооружены карабинами М-1, а некоторые
  ножами. Лучше всего она умела прятаться и ждать, лежать в темноте, как
  мертвая, лежать бесконечно долго. Как она устала от этого! А теперь нужно
  вернуться в прошлое.
   Нельзя, чтобы бомбы сжигали детей, чтобы весь мир охватил огонь, а потом
  повсюду