епельницы, он встал и хлопнул в ладоши. - Камера и
  блок! Камера и блок! Внимание! Смирно!
   Многие засмеялись, и шум стал постепенно стихать.
   - Ну что, ребята, начнем?
   Со стороны казалось, что это самое обыкновенное собрание. Заскрипели
  стулья, разговоры смолкли, наконец кто-то откашлялся и наступила тишина.
   Пятеро, включая меня, остались стоять, остальные присутствующие сидели.
  Кэпп, сложив руки на груди и дымя зажатой в зубах сигарой, привалился спиной
  к косяку арки между комнатами; я стоял чуть позади, справа. Ник Ровито,
  точно в такой же позе, что и Кэпп, занял позицию у стены справа, по
  диагонали от нас. Толстяк Ирвинг Баумхайлер, сунув большие пальцы в жилетные
  карманы, стоял между Ником и противоположной стороной арки лицом ко мне.
  Маленький Ирвинг Стайн расположился в соседней комнате у дальней стены.
   Кроме меня в обеих комнатах не было ни одного человека моложе
  пятидесяти пяти, не говоря уже о том, что большинству шел седьмой десяток.
  Седые или крашеные волосы, парики, лысины. Многие из них были в новых, но
  уже давно вышедших из моды костюмах. Все они курили и выжидательно смотрели
  на нас.
   Кэпп жестом подозвал одного из шоферов, выглядывавших из кухни, и тот
  быстро подошел к нему с подносом виски. Кэпп взял стакан, я тоже. В комнате
  по-прежнему было тихо.
   Некоторое время Кэпп подчеркнуто внимательно рассматривал свой стакан,
  потом заговорил: