рямо сказала она.
   Тут подошла ее дочь Линда и начала задавать всякие дурацкие вопросы. В
  этом она оказалась точной копией своей матери - вызывала интерес, пока не
  открывала рот. Я даже в шутку подумал, не вынуть ли мне перед ней свой
  стеклянный глаз.
   Доктор оказался большим и добродушным толстяком, пышущим здоровьем. Ему
  и платили, чтобы он делал своих клиентов похожими на себя. Звали его
  Эзертон. Он спросил, о чем мы говорили, когда у старика случился удар. Я
  ответил, что о погоде в Нью-Йорке.
   Но, надо сказать, никто и не был по-настоящему расстроен. Макэрдлу было
  уже восемьдесят два. Тем не менее все вертелись вокруг нас, надеясь услышать
  что-нибудь интересное. Немного погодя я спросил у Эзертона, есть ли у него
  еще к нам вопросы. Вопросов не было.
   Когда мы выезжали с частной дороги, мимо нас пронесся серый "кадиллак".
   Не было еще и трех, но в пятницу дороги на подступах к городу оказались
  забиты транспортом, в основном машинами последних моделей.
   Некоторое время мы ехали молча, потом я закурил сигарету и протянул ее
  Биллу
   - Спасибо, не хочу, - буркнул он, не сводя глаз с дороги.
   Я сделал затяжку и сказал:
   - Не будь идиотом. У меня и в мыслях не было его убивать.
   - Но ты сказал, что сделаешь это. - Он сердито смотрел на дорогу. - Ты
  сказал, что сделаешь это, и сделал. Ты стал совсем другим, армия на тебя
  как-то повлияла. Или Германия.
   - Или