ка, кисти рук походили на
  обезумевшие камертоны. Голова нестерпимо болела, ныли даже зубы. Но
  самые большие мучения причиняла спина - позвоночник будто набили
  толченым стеклом. Мне удалось продолбить двадцать восемь квадратов.
  Двадцать восемь. Осталось четырнадцать. И это было только начало.
   "Нет, - подумал я. - Это невозможно. Я не смогу". И снова ледяная
  рука погладила меня по шее.
   Сможешь, милый. Сможешь.
   Звон в ушах стал стихать. Временами я слышал рев приближающегося
  автомобиля, который затем превращался в жужжание, когда машина
  сворачивала направо, на объездную дорогу, и направлялась по петле, в
  объезд участка, где велась перекладка дорожного полотна.
   Завтра суббота.., нет, суббота уже сегодня. Суббота сегодня. Долан
  проедет здесь в воскресенье. У меня нет времени.
   Есть, милый.
   Взрыв разорвал ее в клочья.
   Мою любимую разорвали в клочья за то, что она рассказала полиции
  правду о том, что видела, за то, что не испугалась угроз, за свое
  мужество. А Долан по-прежнему разъезжает в своем "кадиллаке" и пьет
  шотландское виски двадцатилетней выдержки, золотой "Ролекс" сверкает
  на его запястье.
   "Я постараюсь", - подумал я, и провалился в бездонный сон, похожий
  на смерть.
  
   ***
  
   Я проснулся в восемь утра, когда лучи солнца, уже горячие, упали
  мне на лицо. Я сел и вскрикнул от невыносимой боли, прижимая
  бесчувственные