на голую землю. Ветер стер отпечатки гусениц
  "кейс-джордана", но я все-таки мог разглядеть что-то: внизу под этими
  неясными отпечатками находился человек с золотым "Ролексом" на
  запястье.
   - Долан, - произнес я добродушным голосом, - я передумал и решил
  выпустить тебя.
   Ничего. Полное молчание. На этот раз он был мертв, без сомнения.
   Я спустился в кювет, взял кусок асфальта, положил его на грунт и,
  когда начал вставать, уловил едва слышимый кудахтающий смех,
  просачивающийся сквозь землю.
   Я снова опустился на четвереньки и наклонил голову вперед - если
  бы у меня были волосы, сейчас они свисали бы на лицо. Оставался в
  таком положении некоторое время, прислушиваясь к его смеху. Звук был
  еле слышный и монотонный.
   Когда он прекратился, я принес еще один кусок асфальта. По нему
  пробегала извилистая желтая линия. Я наклонился, чтобы уложить его.
   - Ради Бога! - донесся вопль Делана. - Ради Бога, Робинсон!
   - Да, - улыбнулся я. - Ради Бога.
   Я положил кусок асфальта аккуратно рядом с соседним и, как ни
  прислушивался некоторое время, больше ничего не услышал.
  
   ***
  
   Я вернулся к себе домой в Лас-Вегас в одиннадцать вечера. Проспал
  шестнадцать часов, встал, прошел в кухню за кофе и там рухнул на пол,
  извиваясь в чудовищной судороге. Одной рукой я гладил поясницу, и
  другую сунул в рот, чтобы заглушить крики боли.
   Через какое-то