обовики, но в отличие от
  них из кольта нужно было стрелять, держа его в одной руке. Боже, до чего
  же тяжеленным оказался для меня этот револьвер. Вес его был до того
  несоизмерим с моей ребячьей силенкой, что он оттягивал мою тощую ручонку
  до самой земли, пока отец терпеливо показывал, как правильно его держать.
   - Он убивает наповал, Пит, - объяснял отец. - И не существует ничего
  на всем белом свете, да и за пределами его, чего не могла бы остановить
  выпущенная из "билли" пуля. Из него можно убивать и львов, и тигров, и
  людей. А если прицелиться получше, то можно свалить и разъяренного слона.
  Поверь мне, сынок, нет ничего такого, что может тебе повстречаться, даже
  во сне, что не сумеет образумить добрый старый "Билли". И с сегодняшнего
  дня он будет всегда при тебе во всех кошмарах, что могут тебе привидеться,
  так что больше тебе нечего бояться чего бы то ни было.
   Эти слова глубоко запали в мое восприимчивое сознание. Не прошло и
  получаса, как запястье мое уже огнем пылало от мучительной боли, которую
  вызывала бешеная отдача этого кольта. Но зато я собственными глазами
  видел, как тяжелые пули насквозь пробивают фанерный щит толщиной в два
  дюйма, да еще обитый кровельным железом. Я, щурясь, брал на прицел мешок с
  пшеницей, нажимал на спусковой крючок, отдача буквально выдергивала
  предплечье из суставов, но я отчетливо видел, как в мешке раз за разом
  прорывали дыры размером в кулак.
   В ту ночь я спал с "билли" у себя под подушкой.