вал неразбериху в моих мыслях, отметил
  сбивчивость их - теперь мой разум был широко перед ним распахнут, он не
  смог устоять перед энергичным внушением со стороны его пылкого,
  взбунтовавшегося воображения, охваченного настойчивой решимостью умереть
  во что бы то ни стало. Красвелл взмахнул рукой чисто шекспировским
  высокопарным жестом, как бы объявляя о начале последнего действия
  трагедии, и напустил на нас придуманное им же самим чудовище.
   В деталях и яркости исполнения оно далеко превосходило все то, что
  ему удавалось вообразить раньше. Это была его лебединая песня в роли
  творца фантастических созданий, и он исполнил ее с подлинным блеском.
   Моему взору на короткое время предстал огромный амфитеатр с круто
  поднимавшимися ложами для зрителей. Мы в самом его центре. Самих зрителей
  не было. Массовые сцены не для Красвелла. Он предпочитал ту удивительную,
  вневременную пустоту, что проистекала из использования минимального числа
  персонажей.
   Только двое нас под палящими лучами огромных красных солнц,
  раскачивавшихся, как лампады, на полинялом небе. Сколько их было, я даже
  не мог сосчитать.
   Все внимание мое теперь было приковано к Зверю.
   Муравей на дне тазика, к которому принюхивается пес, вполне мог бы
  испытывать точно такие же ощущения. Если бы Зверь был хоть в чем-нибудь
  подобен собаке. Если бы он вообще был подобен кому-нибудь или чему-нибудь.
   Он представлял собой бесформенную массу, в несколько