перь, когда я стал обладателем сотен тысяч долларов, мне
  больше нельзя доверять ни одной живой душе.
   Я еще ничего толком не соображал, разум мой по-прежнему пребывал в
  смятении. Поэтому я сменил тему и попросил Герти рассказать мне про дядюшку
  Мэтта. Она согласилась более чем охотно. В ее весьма красочном изложении он
  предстал передо мной веселым жизнерадостным плутом, лукавой и хитрой, но
  отнюдь не подлой бестией, бодреньким, сметливым и изворотливым мошенником с
  колодой карт в одной руке и стопой акций урановых рудников -- в другой,
  любителем выпить, но не пропойцей, бесшабашным транжирой и кутилой,
  наделенным чувством ответственности и здравым смыслом примерно в той же
  степени, в какой эти ценные свойства присущи полевому цветку.
   -- Он нажился в Бразилии, -- объясняла мне Герти. -- На пару с
  профессором Килроем. Мэтт не любил говорить о том, каким образом они
  сколотили состояние, но я была знакома с ним еще до его отъезда на юг и
  знаю, что у Мэтта никогда прежде не было столько капусты. Думаю, он обобрал
  парочку подпольных миллионеров, магнатов с Уолл-стрит, которые проворовались
  и смылись в Бразилию, когда их припекло. А вернулся Мэтт уже больным, зная,
  что со дня на день может помереть. Он, можно сказать, ушел на покой. Правда,
  иногда подрабатывал советником в ГПП, но скорее забавы ради.
   -- Что он делал? Где?
   -- Давал советы, -- ответила Герти.