ственную душу. Чтобы вложил деньги. Парень из издательства берет на себя
  печать и сбыт -- за наличные, без участия в прибылях. Я делаю книгу,
  рекламный экземпляр, всю раскрутку, выступаю в "Вечернем представлении" и
  так далее. Забираю пятьдесят процентов. Третий парень платит, помогает
  начать дело, а потом сидит, сложа руки, и тоже получает пятьдесят процентов.
   Я не на шутку разволновался. Разумеется, Уилкинс никакой не мошенник.
  Он вовсе не норовит обманом вытянуть из меня деньги, но теперь я видел
  невооруженным глазом, что он хочет уговорить меня вложить средства в издание
  его романа. И, увы, не видел никакого способа отказать начинающему автору
  завершенного труда. Ну что я ему скажу? Любой отказ он воспримет как хулу в
  адрес романа, и оскорбится. Правду сказать, мне нравился Уилкинс; я любил
  его пятнистый чернильный облик, его неказистую изустную речь (с письменной я
  еще не познакомился), его тихое отшельничество, делавшее Уилкинса похожим на
  маленькую мышку. Мне не хотелось ранить его чувства, не хотелось, чтобы
  впредь, встречаясь у почтовых ящиков, мы избегали смотреть друг другу в
  глаза.
   Да и что я знал о романах и издательском деле? Едва ли Уилкинс сотворил
  шедевр, но, если вдуматься, сколько мировых бестселлеров изначально казались
  вовсе не бестселлерами! Мало ли великих книг, о которых издатели поначалу
  были не лучшего мнения, чем я -- о писанине Уилкинса? Но ведь