оде бы,
  донеслось шуршание, похожее на шелест тысяч маленьких крыльев, и Герти
  захлопнула дверь, оборвав исполненный отчаяния вопль Уилкинса.
   Я знал, что должен как-то вмешаться, остановить Герти, помочь Уилкинсу,
  защитить свои хозяйские права, но вместо этого стоял истуканом и наблюдал за
  происходящим. Мое поведение лишь частично объяснялось трусостью, хотя,
  конечно, не обошлось и без нее. Но, кроме боязни, я чувствовал облегчение
  оттого, что решение по роману Уилкинса принято кем-то другим. Сам я ни за
  что не смог бы сказать Уилкинсу "нет", хотя в глубине души знал, что просто
  обязан отказать ему, и когда Герти взяла это на себя, я испытал смешанное
  чувство облегчения, вины и удовлетворения.
   Герти вернулась в квартиру, отряхивая пыль с ладоней. У нее был очень
  довольный вид. Взглянув на меня, она остановилась, подбоченилась и сказала:
   -- Ну, и что ты стоишь, будто столб? Поди разложи покупки.
   -- А вы не сорвете шторы с окон? -- жалобно спросил я.
   -- На кой черт мне сдались твои шторы?
   -- Бог знает, -- ответил я и потащил мешки со снедью на кухню.
  
   7
  
   Во всей этой кутерьме я напрочь позабыл о сотрудниках отдела по
  расследованию убийств, которые, как сказал Райли, должны были заглянуть ко
  мне. Поэтому, когда в четыре часа послышался стук в дверь, я поначалу решил
  не открывать, боясь, что пришел Уилкинс с дробовиком.
   К несчастью, а может, и к