ытия
  ждут меня нынче ночью, и держа перед носом перевернутую вверх ногами
  утреннюю "Таймс".
   Так я и сидел до четверти восьмого, пока передо мной снова не предстала
  Герти в своем черном пиджаке и с дорогой кожаной сумочкой на левой руке.
   -- Прогуляйся немного, -- велела она. -- Заодно проводишь меня до
  метро.
   Я растерянно посмотрел на нее снизу вверх и спросил:
   -- Куда вы?
   -- Домой, -- объявила Герти. -- Думаешь, мне делать нечего, кроме как
  слоняться по твоей квартире?
   И тут меня охватило такое чувство облегчения, что я едва не подбросил в
  воздух свою "Таймс". Я не гаркнул "гип-гип ура!" лишь из боязни обидеть
  Герти. Как-никак, новость и впрямь была приятная: все-таки Герти уходит.
  Все-таки она считает своим домом какое-то другое место. Все-таки не
  собирается остаться здесь навеки, будто Бартлеби.
   Я расплылся в улыбке и сказал:
   -- С удовольствием провожу вас, Герти.
   После чего сложил газету, выбрался из кресла, накинул пиджак, и мы
  вышли из квартиры.
   Шагая по тротуару рядом с Герти, я ощущал какое-то странное
  спокойствие, хотя, пока мы спускались по лестнице, я боялся, что на улице
  буду испытывать чувство неловкости. В дружелюбном молчании мы дошли до
  Восьмой авеню, а потом двинулись на север и добрались до Двадцать третьей
  улицы, где была станция подземки и где я с большим опозданием (вероятно, я
  уже упоминал о