- ответила Герти.
   -- О! -- воскликнул я и принялся охлопывать себя в поисках карандаша и
  бумаги, но не нашел ни того, ни другого (я редко ношу с собой канцелярские
  принадлежности, потому что это помогает мне уклоняться от подписания
  всевозможных бумаг).
   В конце концов водитель такси, который, вероятно, был родным или, по
  меньшей мере, двоюродным братом Герти, высунулся из окна и подал мне грязный
  огрызок карандаша и обертку из-под жевательной резинки, сказав при этом:
   -- Держи, Казанова.
   Я положил фантик на крышу такси, разгладил и записал номер Герти,
  продиктованный мне, будто умственно отсталому ребенку:
   -- Университет-пять... сокращенно "ун", понятно? Университет-пять,
  девять, девять, семь, ноль. Записал?
   Она не поверила мне на слово и потребовала, чтобы я прочитал ей номер
  вслух. Затем я спрятал фантик в бумажник, отступил на шаг от машины, и тут
  водитель окликнул меня:
   -- Эй, ты, Вилли Саттон!
   Я нагнулся и с прищуром взглянул на него.
   -- Чего?
   -- Карандаш гони, -- сказал он.
   Я извлек из кармана огрызок карандаша, вернул владельцу, и такси,
  наконец-то, помчалось на север. При желании, которого не было, я мог бы
  разыграть в ролях разговор между водителем и пассажиркой. Уши у меня пылали.
  Видно, сочувствовали мне.
   А как определить другое, непонятное, ощущение? Ревность? Я ревновал
  Герти Дивайн (Мирские Телеса, давайте не