ного, после чего Карен на нетвердых ногах
  отправилась спать, а я снова растянулся на диване и продрых (весьма чутко,
  но зато без сновидений) до семи утра, когда по всей округе залязгали
  мусорные баки.
   Было воскресенье, и наши с Карен отношения вознеслись на невиданные
  доселе высоты неловкости. Казалось, я не мог и шагу ступить, не
  натолкнувшись на одевающуюся или раздевающуюся Карен, на умывающуюся Карен,
  на чешущуюся Карен, на Карен икающую. А она не могла переходить из комнаты в
  комнату, ибо всякий раз, открывая дверь, видела меня, успевшего либо
  натянуть, либо спустить только одну штанину.
   Хотя, по большому счету, это дурацкое утро оказалось весьма удачным.
  Часа через два мы с Карен настолько примелькались друг другу, что по
  молчаливому согласию попросту перестали расшаркиваться. Никаких тебе больше
  охов, никаких "прошу прощения", никаких поспешно прикрываемых дверей. Мы
  расслабились, притерлись, и вскоре неловкость исчезла сама собой.
   После завтрака мы вместе составили перечень необходимых покупок. Я
  нуждался в уйме всякой всячины -- от носков до зубной щетки, -- и Карен
  разумно рассудила, что мне лучше не светиться. Поэтому по магазинам
  отправилась она. Пока Карен ходила, кто-то позвонил в дверь, но я не стал
  открывать. Однако звонки продолжались. Я знай себе не открывал. Наконец
  трезвон прекратился, а минуту спустя вернулась