жней губе.
   Блондинка с широко раскрытыми глазами нагнулась, держась рукой за ще-
  ку. При этом большим пальцем она поддерживала подбородок, а указательным
  прикрывала рот. Судья перестал быть судьей, он превратился в восковую
  персону и неподвижно, как изваяние, только что вышедшее из-под резца
  скульптора, сидел в кресле. Клерк, репортер, полицейский у двери замерли
  в неподвижности, как и судья, а группа школьниц и пожилая старая дева,
  сопровождавшая их, по-прежнему сидели с вытаращенными глазами, но любо-
  пытство на их лицах сменилось страхом. Брови девушки-подростка, которая
  сидела рядом со мной, поднялись на лоб, губы дрожали. Казалось, она
  вот-вот закричит или заплачет от ужаса. Я смутно надеялся, что до крика
  не дойдет, но через какое-то мгновение понял, что это уже не имеет зна-
  чения, так как в самые ближайшие минуты в зале все равно воцарится нево-
  образимый шум.
   Оказалось, что шериф не был безоружен, как я предполагал: он потянул-
  ся за пистолетом. Его движение было не таким быстрым и незаметным, как
  учило кино моей юности. Длинные борта легкого пиджака мешали движению
  руки, к тому же ограниченному препятствием в виде подлокотника соломен-
  ного кресла. Прошли целые четыре секунды, прежде чем его рука коснулась
  рукоятки пистолета.
   - Не надо, шериф! - проговорил я. - Пушка в моей руке нацелена верно.
   Но храбрость, вернее, безрассудная храбрость маленького мужчины была
  обратно пропорциональна его росту. По решимости в глазах, по губам,
  слегка