плетение, а другой вытирал кос-
  тяшками пальцев пыль с пола. Потом затрясся от безудержного кашля и,
  хватая ртом воздух, стал раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь
  унять боль. Вскоре его тело приняло скорченную жалкую позу. Но на его
  лице не было страха, на нем были написаны только боль, ярость и стыд...
  И смертельная решимость.
   - Отзови своего сторожевого пса, шериф, - отрывисто бросил я. - На
  этот раз влеплю ему на всю катушку.
   Шериф злобно посмотрел на меня и выругался одним-единственным, но
  очень нецензурным словом. Он сидел, согнувшись в кресле, вцепившись ле-
  вой рукой в кисть правой и производя впечатление человека, слишком заня-
  того своими собственными неприятностями, чтобы его беспокоила боль, ис-
  пытываемая другим.
   - Отдай мой пистолет, - прохрипел полицейский. Голос его осип, и эти
  два слова дались с величайшим трудом. Шатаясь, как пьяный, он сделал
  один неверный шаг вперед и был уже в двух метрах от меня. Совсем моло-
  денький паренек: ни днем больше двадцати одного года.
   - Эй, судья! - крикнул я.
   - Не суйся, Доннелли! - рявкнул судья Моллисон, сбрасывая шок своего
  первого оцепенения. - Не смей, говорю тебе. Этот человек - убийца. Ему
  терять нечего.
   Ему ничего не стоит прикончить и тебя. Стой на месте и не ерепенься.
   - Отдай мне пистолет, - повторил полицейский, словно судья Моллисон
  говорил не с ним, а сам с собой. Предупреждение Моллисона не возымело на
  парня ни малейшего эффекта. Голос. Доннелли был деревянным и