лся в дешевой коричневой кожаной сумке, зато
  сам Борис едва умещался на сиденье одноколки - голубоглазый добродушный
  русский медведь. От такого ожидаешь шаляпинского баса - чтоб люстры
  качались и свечи гасли. Но у Бориса хрипловатый приятный тенор. Я очень
  обрадовался ему. А он был искренне рад, когда познакомился с Натомой.
   - О, Борис! Сколько лет, сколько зим!
   Он осторожно покосился на Натому.
   - Все в порядке. Моя женушка в курсе всего. А о чем я помалкиваю, то
  она сама вычисляет.
   - Последний раз мы, сколько помнится, виделись в Киеве - в 1918 году.
   - Да. И я гадал, как ты пережил всю эту свистопляску с революцией.
   - Солоно пришлось. Гинь, очень солоно. Хлебнул горя. Но по-настоящему
  ущучили меня только во время контрреволюции 1999 года. Казнили, сволочи.
   - Однако ты вроде как живой.
   - Второе чудо. Борджиа как раз работала в московском медицинском
  институте имени Лысенко, изучала клонирование ДНК в генах. По ее словам,
  все эти ДНК до сих пор остаются наполовину загадкой. Наш Луи Пастер
  соглашается с ней.
   - Третье чудо!
   - Эти паскудники порубили меня на куски. Борджиа собрала меня в чан с
  какой-то жидкой хреновиной - все это, прости, выше моего понимания, а
  потому рассказать в подробностях не могу. И через двадцать лет она меня
  вырастила из какого-то оставшегося куска Словом, мы здорово натянули нос
  моим палачам.
   - Чудесно.