й! Налетай, не робей!
   - Орешки - сами лузгаются, сами в роток просятся! Шестнадцать за
  пенни!
   Я бы с удовольствием куснул чего-нибудь, но у меня не было ни гроша
  той эпохи - только почти килограммовый слиток золота.
   Я припомнил, что Брук-стрит берет начало в северной части площади
  Гросвенор, и, оказавшись на нужной улице, стал расспрашивать прохожих
  насчет местожительства писателя по фамилии Чаттертон. Ни один сукин сын и
  слыхом не слыхал о таком. Но тут я наткнулся на бродячего книготорговца,
  на лотке которого красовались брошюры с кричащими названиями вроде
  "Собственноручное жизнеописание палача", "Кровавые тайны Сохо",
  "Приключения слуги-пройдохи". Парень заявил, что знает поэта и тот пишет
  для него длиннющие поэмы, получая по шиллингу за штуку. Он указал мне на
  чердак жуткой развалюхи.
   Я поднялся по шаткой деревянной лестнице без половины ступенек -
  одному Богу известно, как я не ухнул вниз, - и влетел в чердачную комнату,
  весело напевая: "Злато! Злато! Злато! Желтый блеск, весомый хлад!" (Томас
  Худ, 1799-1845). На грязной постели младой поэт бился в предсмертных
  судорогах с пеной на губах - типичная развязка при отравлении мышьяком.
  "Ага! - мелькнуло у меня в башке. - Он окочуривается. И отлично понимает,
  что его дело труба. Так что, если я его вытащу из могилы, мы, может
  статься, получим нового Молекулярного для нашей Команды".