жи-ка нам ту самую историю, - внезапно попросил
  Крис, привставая.
   - Какую? - переспросил я, хотя прекрасно знал, о чем он говорит.
   Я ощущал какую-то неловкость, когда меня просили рассказать одну из
  моих "историй", - и это несмотря на то, что они пользовались неизменным
  успехом. Первым, кто узнал о моем желании стать, когда вырасту, писателем,
  был Ричи Дженнер, парнишка, который состоял полноправным членом нашей
  компании, пока его семья не переехала в 1959 году в Небраску. Уже не
  помню, чем мы занимались у меня в комнате, когда Ричи обнаружил в книжном
  шкафу под комиксами пачку исписанных от руки листков. "Это-то что такое?"
  - спросил он, заинтригованный. "Так, ничего..." Я попытался выхватить у
  него листки, хотя, признаться, не слишком настойчиво. В душе моей
  авторская гордость боролась с застенчивостью (кстати говоря, борьба эта
  продолжается и по сей день...) Пишу я всегда в одиночестве, отгораживаясь
  ото всего мира, как будто совершая нечто постыдное, словно юнец,
  занимающийся онанизмом, запершись в ванной. Писательский труд для меня -
  нечто глубоко интимное, вроде секса, хотя я знаю и совершенно
  противоположные примеры. Так, один мой знакомый писатель обожает работать,
  устраиваясь в витринах книжных магазинов или супермаркетов. Это
  потрясающе, до безрассудства храбрый человек, и я всегда мечтал иметь
  такого друга, с которым можно было бы пойти в огонь и в воду...
   Почти