(я тогда не знал, что союзные войска высадились во Франции
  лишь в 1944 году). На протяжении пяти лет - с девяти до четырнадцати - я
  написал четыре десятка рассказов о кровопролитных уличных боях в Ле-Дио,
  причем последняя дюжина появилась на свет исключительно по настоянию
  Тедди, который от этих историй был просто без ума (мне же они к тому
  времени осточертели до смерти). Он проглатывал страницу за страницей, при
  этом глаза у него были как полтинники, пот струился по физиономии, а в
  голове, похоже, грохотала канонада. Мне, конечно, льстил такой
  читательский восторг, но в то же время я стал опасаться, не свихнется ли
  Тедди окончательно от моего Ле-Дио.
   Теперь это стало для меня способом заработать на кусок хлеба в
  гораздо большей степени, нежели удовольствием. Писательский труд
  ассоциируется у меня скорее с искусственным оплодотворением, а не с
  чувственным наслаждением, смешанным с неким комплексом вины, как в
  юношеские годы. Все происходит строго по правилам, зафиксированным в
  договоре с издателем, и пишущая машинка подчас вызывает у меня чувство
  отвращения. Это меня пугает: я вовсе не претендую на звание Томаса Вулфа
  наших дней, но все же мне хотелось бы оставаться именно писателем, а не
  халтурщиком от литературы.
   - Только, пожалуйста, без ужасов, - взмолился Верн. - Хватит с меня
  кошмаров... Хорошо, Горди?
   - Там нет никаких ужасов, - успокоил его Крис, - наоборот,