ом я повторял про себя: "Его
  просто-напросто подвело воображение. Сначала пиявки и жара, теперь эта
  гроза... Ему, конечно, померещилось". Однако, как бы мне ни хотелось,
  чтобы это так и было, я уже понимал, что Верну вовсе не померещилось. В
  тот миг я осознал, что зря ввязался в это гиблое дело, что любоваться на
  мертвое тело у меня не было ни малейшего желания.
   Там, куда указывал Верн, прошедшие ранней весной ливни частично
  размыли насыпь, образовав канаву фута в четыре, до которой у ремонтной
  службы либо никак не доходили руки, либо ее просто не заметили. Канава
  заросла уже черникой, откуда высовывалась белая, как воск, ладонь. Запах
  оттуда шел отвратный.
   Я старался не дышать, остальные, по-моему, тоже.
   Сильный ветер хлестал нас теперь уже со всех сторон, однако я его не
  замечал, думая, что обязательно сойду с ума, если сейчас услышу выкрик
  Тедди: "Парашютистам приготовиться к прыжку!" Лучше бы было увидеть все
  тело сразу, а не одну эту восковую ладонь... Она и сейчас встает у меня
  перед глазами всякий раз, когда я слышу или же читаю о каком-нибудь
  ужасном происшествии или преступлении.
   И вновь блеснула молния, потом еще и еще раз. Раскаты грома следовали
  один за другим, словно боги устроили там, на небесах, гонки на огненных
  колесницах.
   - Бли-и-ин, - протянул Крис. Ругательство вышло у него каким-то
  полувздохом, полувсхлипом.
   Верн нервно облизнул губы, а Тедди молча