алось, что весь белый свет был
  против него. Не только Уилл Дарнелл или Бадди Реппертон, но, очевидно, и
  отец с матерью Но ведь никто из них не был сам по себе. Сама по себе была
  только машина.
   - Он тебе снится?
   - Да.
   Он помолчал, о чем-то размышляя.
   - В газете написано, что похороны буду! на Верхнем кладбище Либертивилла,
  - наконец не выдержал я. - Ты поедешь со мной или на автобусе?
   - Я поеду с тобой.
   - Вот и хорошо.
  
  ***
  
   Мы стояли на небольшом холме над местом траурной церемонии, не
  осмеливаясь и не желая приближаться к горстке людей, собравшихся у могилы.
  Некоторые из них были одеты в старую, но хорошо сохранившуюся военную форму.
  Каска Лебэя лежала на флаге, разостланном поперек длинного столика на
  колесах. Теплый августовский ветер доносил до нас слова проповедника:
  человек подобен траве, что вырастает, а затем скашивается, человек подобен
  бутону цветка, что раскрывается весной и увядает осенью, человек есть любовь
  и любит все преходящее.
   Когда служба закончилась, мужчина, которому с виду можно было дать лет
  шестьдесят с лишним, бросил горсть земли на гроб. Очевидно, он был братом
  Лебэя: сходство не бросалось в глаза, но все-таки наблюдалось. Мне
  показалось странным, что я не увидел его сестры: рядом с могилой вообще не
  было ни одной женщины.
   Вскоре все они потянулись к выходу. Я повернулся к Эрни, но его рядом со
  мной не оказалось. Он стоял