сколько ты будешь с ней возиться и во что тебе это
  обойдется, но клянусь, я выверну тебя наизнанку.
   Какая-то тупая ярость охватила меня. Я мысленно умолял Эрни съездить по
  морде этому жирному борову так, чтобы потом нам пришлось во все лопатки
  удирать отсюда и больше не думать появляться здесь. Вероятно, картежники
  Дарнелла не остались бы в стороне от такого поворота дел, и этот
  очаровательный вечер скорее всего для нас закончился бы в приемном покое
  больницы Либертивилла.., но это стоило того.
   "Эрни, - мысленно говорил я. - скажи ему, чтобы он заткнулся, и давай
  уберемся отсюда. Не поддавайся ему, Эрни. Не давай делать из себя дерьмо. Не
  будь рохлей, Эрни, - если ты выстоял перед своей матерью, то сможешь
  выстоять и перед этой самодовольной задницей. Только в этот раз не будь
  рохлей".
   Эрни долго молчал, опустив голову, а потом сказал:
   - Да, сэр.
   Эти слова он произнес так тихо, что их почти не было слышно.
   - Что ты сказал?
   Эрни поднял глаза. Его лицо было смертельно бледным. В глазах стояли
  слезы. Я не мог их видеть и отвернулся. Картежники прервали игру и наблюдали
  за тем, что происходило на двадцатой стоянке.
   - Я сказал: да, сэр, - наконец произнес Эрни дрожащим голосом.
   Он как будто только что подписал свой смертный приговор. Я опять взглянул
  на "плимут", который стоял рядом вместо того, чтобы быть выброшенным на
  свалку, находившуюся на заднем