лился,
  путая род и местоимение, и чем активнее были его самодельные молитвы, тем
  больше раскалялся штык карабина, который он держал перед собой. "Слова могут
  расплавить металл", - подумал часовой. Но вот штык начинает темнеть, а слова
  молитвы звучат внутри его сознания все глуше и глуше, пока не превращаются в
  некоторый бессвязный шепот, похожий на громкое журчание воды.
  
  
  Глава двадцать седьмая.
  Темно-серая эмка наружного наблюдения была припаркована на противоположной от
  мавзолея стороне Красной площади. В машине находилось двое сотрудников. Один
  из них спал, облокотившись головой на стекло. Другой, сидящий за баранкой,
  стриг ногти маленькими маникюрными ножницами. Над рулевой панелью лежал
  замшевый чехол, на котором серебряными буквами было написано слово "Золинген".
  Оторвавшись от ногтей, агент бросил бессмысленный механический взгляд на
  лобовое стекло и в прямом смысле остолбенел. Прямо на крышу мавзолея из
  бездонной и черной глубины воздуха медленно опускался столб серебристого
  цвета. Он был похож на огромный палец, спрятанный за облаками руки, не имеющей
  ногтей. В буквальном смысле, открыв рот, смотрел агент на необыкновенное это
  явление. Наверное, так же, как некогда его дикие предки с чувством священного
  ужаса наблюдали за радугой, за движением луны в последней фазе и солнечным
  затмением. Однако у сотрудника МГБ с сердцем все было в порядке, оно у него
  никогда не болело и работало, как швейцарский хронометр. Но, увидев это, он
  открыл рот и не смог произнести