ежда, и, отпрянув в сторону от неожиданного этого явления, он, не
  боявшийся казацких нагаек и револьверов, оцепенел так же, как и агенты МГБ,
  охранявшие площадь. И этого его оцепенения было вполне достаточно, чтобы новый
  Карп Силыч шагнул в прихожую и захлопнул за собой дверь. И тогда страшная,
  леденящая кровь сцена разыгралась в доме старых большевиков. Не мог шевелиться
  Карп Силыч, не мог открыть рта и стоял он, прижавшись спиной к деревянной
  вешалке, над которой были прибиты маленькие козлиные рожки. А новый Карп
  почему-то медленным семенящим шагом подходил к нему, и гипнотизирующий взгляд
  его проникал в центр мозга старого Карпа, никогда не видавшего снов. Старый
  Карп не мог пошевелиться, он стоял, потеряв дар речи, а новый Карп медленно
  раздевал его. Он снял с него вязаный колпак и погладил по седеющим волосам. И
  старый Карп, человек, лишенный всякой сентиментальности, вдруг ощутил на своей
  голове не руку незнакомого, похожего на него как две капли воды, мужчины, а
  руку матери из далекого своего деревенского детства, гладившую его по
  белобрысой головке. И увидел Карп, что перед ним вовсе не мужчина, а молодая
  хорошенькая крестьянка в простой хлопчатобумажной блузе и длинной юбке на
  широкой резинке. И вот постигшая его парализованность стала удаляться, как
  удаляется незнакомый и неприятный человек из перспективы наблюдающих глаз, и
  горячее, ни с чем не сравнимое, давно забытое старым Карпом желание охватило
  все его существо. Даже в далекой революционной юности старый