тал в ревкоме ещ„ во времена гражданской войны.
  - Выслушай, друг Максим, иду к тебе как будто с новой душой, - сказал Карп
  Силыч, ещ„ не понимавший, что души его как таковой уже не существует. Сам
  Воробейчик жил в доме старых политкаторжан. Все в нем было спроектировано так,
  что мысль о каторжных казематах возникала сама собой. Чрезвычайная узкость
  лестничных пролетов, низкий, придавливающий потолок да и сами размеры дверей и
  окон напоминали гостям и жильцам о мучительной жизни во время самодержавия.
  Старый товарищ Сироткина Максим Максимович Воробейчик проживал в крошечной
  двухкомнатной квартирке вместе с женой, тихой партийной старушкой, чем-то
  напоминавшей Надежду Крупскую. Тот же бесцветный пучок волос и явная
  некрасивость лица. Жертвенность - вот что было написано на лице этих женщин,
  незатейливых спутниц основателей "народной воли". Незадолго до войны дом
  политкаторжан сильно пощипали. Многие поехали в повторные, теперь уже в
  советские, беспощадные ссылки, а иные, иные сложили головы на великом алтаре
  коммунизма. Изрядно подчищенный дом заселили все те же сотрудники МГБ. И
  теперь на каждого политкаторжанина приходился один потенциальный вертухай, или
  конвойный, уж как кому нравится. А Воробейчиков не арестовывали по причине их
  полной неактивности, и умереть они могли только естественной смертью. Войдя в
  квартиру, новый Карп Силыч поздоровался с ветхим, дрожащим, как осиновый лист,
  хозяином прошел в одну из двух маленьких комнат и сел на диван. Карп Силыч
  отодвинул