ой бабой?
   Через щели в полу пробивался свет. После недолгих и не особенно
  осторожных - дикий шум снаружи перекрывал звуки его движений - поисков
  Уинтер обнаружил вход на лестницу, завешенный истлевшей, кишащей вшами
  тряпкой. Брезгливо сморщившись, он отодвинул эту мерзость, встал на
  четвереньки и начал медленный, осторожный спуск. И вдруг окаменел.
   Самую середину большого подвала занимал длинный деревянный ящик
  из-под чая. На ящике лежал человек в синей рабочей одежде, правая рука его
  была откинута в сторону: рукав на ней закатан, а кисть свисала над белой
  кюветой, из которой поднимался пар. Пар шел и от двух стоящих неподалеку
  белых сундуков. Кули судорожно извивался, его удерживали на месте пять
  женщин (в том числе и знакомая и-Шу). Женщины смеялись и - насколько мог
  понять Уинтер - шутили, кули тоже пытался шутить. Невероятная сила духа:
  одетый в белое джинк как раз кончал ампутировать - с помощью вполне
  современных хирургических инструментов - окутанную клубами пара кисть.
   Грубые, натруженные пальцы судорожно что-то сжимали. Сжимали что-то
  непонятное - от кисти исходило тусклое красное сияние потухающего костра,
  раскаленного железа, умирающей новой звезды. Новой? И вдруг Уинтер все
  понял.
   - Господи! Господи! Господи Исусе! Это же вроде как негры, калечившие
  себя, чтобы проносить алмазы в ранах. За каждую горсть радужных пуговок
  мета