енными
  мелодичными аккордами, которые долго трепетали в воздухе, подобно тому как
  разливается звон бронзовых колокольчиков. Даже если вы сидели неподвижно,
  озеро продолжало петь, откликаясь на вибрации, доносившиеся с отдаленных
  улиц.
   На каменных скамьях, расположенных вдоль стен, уже дожидались другие
  клиенты, каждый с фосфорной свечой в руке. Они сидели присмиревшие,
  испуганные, и у зрителя внезапно возникала мысль, что они похожи на святых
  - окружены сиянием, и каждое их движение сопровождает музыка. Свечи сияли
  как звезды в морозную ночь.
   Жгучая, трепещущая тишина захватывала вас, и вы ждали молча, пока не
  раздавался звон серебряного колокола. Он повторялся вновь и вновь, озеро
  откликалось на этот звон мелодией и переливами внезапно сделавшихся
  ослепительно яркими сполохов. И вот в каскаде пламенеющей мелодии в подвал
  входила Чука Фруд и направлялась на середину озера.
   - И тут иллюзия кончается, - пробормотал Линкольн Пауэл.
   Лицо у Чуки было грубое: толстый нос, пустые глава, бесформенный рот.
  Яркие сполохи, которые пробегали по ее лицу и фигуре, плотно закутанной в
  какую-то хламиду, не могли скрыть того, что старуха при всем своем
  незаурядном честолюбии, изобретательности и жадности совершенно лишена
  проницательности и чутья.
   "Может, она хоть играть умеет", - подумал Пауэл.
   Чука остановилась на середине озера - вульгарная трущобная