вот
  его память ничего не упустила. Ни единой мелочи. Син не говорил:
  "Держитесь, сейчас прокатимся с ветерком". Он сказал: "Держитесь, сейчас
  поворачиваем" - и засмеялся. Он еще смеялся, когда "патимобиль" начал
  переворачиваться. Джонни помнил, как Патти кричала: "Мои волосы! О, черт,
  мои волосы!" Он помнил, как она припечатала его задницей, когда все
  закончилось. Помнил, как вопил Бруно Гартнер. Остался в памяти и скрежет
  прогнувшейся вниз крыши "патимобиля", вогнавшей голову Рашель Тиморов ей в
  шею и развалившей ее череп, как спелый арбуз. Хрумкающий такой звук, какой
  можно услышать, расколов зубами кубик льда. Джонни помнил все. Он знал,
  что такова участь писателя. Не мог лишь сказать, дар ли это природы или
  приобретенный навык. Впрочем, причина не имела никакого значения. Главное
  же состояло в том, что Джонни ничего не забывал. Калейдоскоп событий, даже
  накладывающихся друг на друга, аккуратно рассортировывался, выстраиваясь в
  последовательный ряд, точно так же, как магнит выстраивает железные
  опилки. До того вечера, когда Син Хаттер перевернул свой "патимобиль",
  Джонни не мог нарадоваться на свою способность помнить все. Радовался и
  потом... до этой ночи. Вот когда не помешали бы черные чернила, заливающие
  кое-какие клетки памяти.
   Джонни увидел, как после выстрелов Одри полетели щепки от дверного
  косяка и часть их спланировала на волосы Синтии. Он ощутил, что одна пуля
  пролетела рядом с его правым ухом.