й себя за его мать, и сжал ей голову. Неожиданно для себя самого
  Дэвид рассмеялся, потому что сцена эта живо напомнила ему религиозные
  телепрограммы всех этих безумных проповедников. Они сжимали головы своим
  жертвам и вопили: "Болезнь выход-и-и-и-т! Опухоли выход-я-я-я-т! Ревматизм
  выход-и-и-и-т! Во имя Иииисуса!" Вновь беззвучная вспышка, но на этот раз
  не осталось и тела. Дэвид стоял на тропе один.
   Он пошел дальше, с печалью в душе обдумывая сказанное лжематерью.
  Нет никаких небес, нет никакой _загробной_ _жизни_ _для_ _таких_, _как_
  _мы_. Возможно, это правда, а может, и нет. Это ему знать не дано. Но
  оборотень сказал также о том, что Бог допустил убийства его матери и
  сестры, а вот это правда... тут не поспоришь.
   Впереди показался дуб с "вьетконговским наблюдательным постом". На
  земле, рядом с деревом, лежала серебряно-красная обертка от шоколадного
  батончика "Три мушкетера". Дэвид наклонился, поднял ее, сунул в рот и,
  закрыв глаза, высосал остатки шоколада. _Бери_, _ешь_, услышал он слова
  преподобного Мартина, их подсказала память, голос Мартина не зазвучал в
  его голове, но от этих слов на душе стало легче. _Сие_ _есть_ _Тело_
  _Мое_, _за_ _вас_ _ломимое_ [Первое послание к коринфянам, 11:24.]. Дэвид
  открыл глаза, боясь, что сейчас увидит перед собой пьяную физиономию и
  пустые глаза преподобного Мартина, но не увидел.
   Дэвид выплюнул обертку и взобрался на "вьетконговский наблюдательный
  пост",