раздвоенности достигло
  пика, и он понял, с негодованием и смирением, что чувство это настоящее,
  реальное. Он действительно разделил себя надвое. Был Джон Эдуард
  Маринвилл, который не верил в Бога и не хотел, чтобы Бог верил в него;
  этот Маринвилл стремился уехать и понимал, что Остин будет лишь первой
  остановкой на долгом пути. Но был и Джонни, который хотел остаться. Более
  того, рвался в бой. Который соглашался даже на то, чтобы умереть во имя
  Бога Дэвида, сжечь себя в этой борьбе, как сгорает мотылек на стекле
  керосиновой лампы.
   _Самоубийство_, кричало его сердце. _Самоубийство_, _самоубийство_!
   Вьетнамские солдаты, эти ударенные войной оптимисты, ищущие алмазы в
  задницах. Пьяница с бутылкой пива в руке, вылезающий из бассейна отеля,
  смеющийся в объективы фото- и телекамер. Кровь, текущая из носа Терри, ее
  округлившиеся от изумления глаза и голос диктора, объявляющий, что посадка
  на самолет, вылетающий рейсом 507 в Джэксонвилл, производится в секции Б-
  7. Коп, пинающий его, корчащегося от боли на разделительной полосе шоссе.
  _Меня_ _это_ _бесит_, приговаривал при этом коп. _Вернее_, _это_
  _приводит_ _меня_ _в_ _ярость_.
   Джонни почувствовал, как он покидает собственное тело, как его
  хватают какие-то руки и выдергивают из плоти, словно репку с грядки. В
  виде призрака стоял он рядом с коленопреклоненным мужчиной и смотрел, как
  тот протягивает руки.
   - Я его возьму. - Коленопреклоненный