тору, но вот помнила Терри все, до
  мельчайших подробностей. Тут уж с ней мало кто мог сравниться.
   - Ты меня слушаешь, Джонни?
   - Слушаю.
   - Я безошибочно угадываю, когда тебе не нравится то, что я говорю,
  так как только в этих случаях ты замолкаешь. Становишься очень уж
  задумчивым.
   - Я тебя слушаю. - И он вновь замолчал, надеясь, что Терри переменит
  тему. Но она, естественно, не переменила.
   - Ты написал три или четыре очерка, потому что кто-то попросил тебя
  об этом. Не помню, кто...
   _Чудо_, подумал Джонни. _Терри_ _чего_-_то_ _не_ _помнит_.
   - ...И я думала, ты на этом и остановишься, но начали поступать
  просьбы от других издателей. Меня это не удивило. Ты писал отличные
  очерки.
   Все это время Джонни молчал, стараясь вспомнить, действительно ли
  они были так хороши. На все сто процентов доверять Терри в вопросах
  творчества он не мог, но ее мнение не следовало и отметать. Как беллетрист
  она не поднималась выше уровня "Проснувшись на рассвете, я увидел птичку,
  и мое сердце радостно забилось", но вот критиком Терри была серьезным,
  способным воспринять не только букву, но и дух написанного. Именно это
  противоречие, ее желание писать прозу и ее способность к точному
  критическому анализу, стало одной из причин, привлекших к ней его внимание
  (основная, однако, заключалась в другом: в те годы Терри, пожалуй, вполне
  могла бы претендовать на титул "Мисс Бюст Америки").
   А