взор от
  своего врага и взглянул на руку. Оказалось, он так сильно сжимал рукоять
  шпаги, что она больно давила на ладонь. Байринг заметил также, что сидит,
  подавшись вперед, в напряженной, неестественной позе, весь подобравшись,
  точно гладиатор, готовый прыгнуть и вцепиться в горло противника. Он тяжело
  дышал, стиснув зубы. Впрочем, Байринг скоро опомнился. Мускулы его ослабли,
  он тяжело перевел дух, и тут только до него дошла комическая нелепость этой
  сцены. Лейтенант невольно рассмеялся... Боже! Что за звуки! Какой слабоумный
  идиот разразился этим жутким хихиканьем, этой жалкой пародией на проявление
  человеческого веселья? Байринг вскочил и стал оглядываться вокруг, не
  узнавая собственного смеха.
   Он не мог больше скрывать от себя вопиющего факта своей трусости. Он
  был вконец напуган. Байринг бежал бы отсюда со всех ног, однако ноги не
  слушались его: они подкосились, и лейтенант снова сел на ствол дерева, дрожа
  как в лихорадке. Лицо его взмокло, все тело обдало волной холодного пота. Он
  не в силах был даже крикнуть. Отчетливо слышал он позади себя чьи-то
  крадущиеся шаги, точно поступь зверя, но не смел оглянуться. Неужто лишенные
  души живые существа вступили в союз с лишенным души мертвым телом? Был ли то
  действительно зверь? Ах, если бы он мог убедиться в этом! Но никаким усилием
  воли не мог он заставить себя оторвать взгляд от мертвеца!
   Повторяю, лейтенант Байринг был храбрым и здравомыслящим человеком. Но
  что поделаешь? Может ли человек