бращались. - Вам так не терпится прочесть мой рассказ, что вы готовы
  отказаться от эгоистических соображений и пожертвовать истинным
  удовольствием, которое он мог бы вам доставить.
   - Не понимаю, что вы хотите сказать, - возразил его собеседник,
  складывая газету и пряча ее в карман. - Странный народ вы, писатели. Скажите
  мне толком, в чем моя вина или упущение? Разве удовольствие, которое мне
  доставляет или мог бы доставить ваш рассказ, зависит от меня?
   - В значительной мере - да. Позвольте вас спросить, могли бы вы со
  вкусом позавтракать в этом трамвае? Предположим, фонограф настолько
  усовершенствован, что может воспроизвести целую оперу - солистов, хор,
  оркестр и все прочее; но много ли удовольствия вы бы получили, заведя его у
  себя в конторе, в рабочие часы? Радуют ли вас звуки серенады Шуберта, когда
  итальянец-скрипач ни свет ни заря пиликает под вашими окнами? Неужели вы
  всегда одинаково заряжены восторгом? Неужели любое настроение у вас всегда
  наготове и может быть вызвано по заказу? Позвольте напомнить/вам, сэр, что
  тот рассказ, который вы оказали мне честь прочитать, желая рассеять
  трамвайную скуку, принадлежит к числу рассказов о привидениях.
   - Что же из этого?
   - Как что? Разве читатель, кроме прав, не имеет еще и обязанностей? Вы
  заплатили за эту газету пять центов. Она ваша. Вы вольны читать ее, когда и
  где вам угодно. Большая часть того, что в ней напечатано, воспринимается
  независимо от