мания на то,
  что с языка ее опять слетело ругательство. Дэррил, например, то и дело
  чертыхался, да и сам монсеньер имел к этому склонность.
   - Польза может быть, - откликнулся Джон. - Если вы искренни.
   - О, искренность! - негромко хохотнула женщина. У нее был хрипловатый
  голос курильщицы с непонятным акцентом. - Святой отец, искренность - мое
  второе имя!
   - Я слушаю, - напомнил Джон.
   - Понятно. А Бог слушает?
   - Уверен, что да.
   - Вам хорошо.
   Джон ждал. Некоторое время женщина снова молчала. Собирается с мыслями,
  подумал он. В голосе действительно чувствовалась сильная горечь, внутренний
  надрыв. Ей необходимо исповедоваться. Судя по акценту, сообразил он, женщина
  - южанка, откуда-то с крайнего юга, из Джорджии, Алабамы, Луизианы. Кем бы
  она ни была, очень далеко ее занесло от дома.
   - Мне не в чем каяться, - внезапно сказала она. - Я в порядке. Дело в
  том, что... В общем, как-то все сложнее получается, чем я думала.
   - Не торопитесь, - посоветовал он, непроизвольно взглянув на часы.
   Женщина еще помолчала, затем выдавила:
   - Я потеряла подругу.
   Джон никак не отреагировал, поощряя ее своим молчанием продолжать.
   - Ее убили. Я говорила, чтобы она перестала работать в этих вонючих
  коробках. Сколько раз говорила! Черта с два! Джени никогда не слушала, что
  ей говорят! Черт, только ты скажешь ей - не делай этого, так ей еще больше
  этого как раз и надо. - Она хрипло хохотнула. - Вот дьявол, послушать меня