кто-нибудь подумает, что я действительно с кем-то разговариваю.
   - Продолжайте, - негромко вставил Джон.
   - Джени была личностью. Черт возьми, она была кинозвездой! Она как-то
  снялась в пяти фильмах за две недели, и будь я проклята, если это не рекорд!
  В прошлом году мы поехали с ней в Акапулько, познакомились там с двумя
  мексиканцами-телохранителями. Джени мне и говорит - Дебби, давай устроим
  мексиканский двухэтажный бутерброд и покайфуем как следует!
   Джон в изумлении вскинул брови. Девушка за стенкой исповедальни опять
  рассмеялась - на этот раз мягче, явно во власти воспоминаний.
   - Джени любила жить, - продолжала она. - Стихи писала. По большей части -
  ерунда, конечно, но некоторые... Про некоторые можно было сказать, что очень
  хорошие, и не покривить душой. О Боже...
   Ему показалось, что в ней что-то надломилось. Что-то хрустнуло, как
  раздавленная ракушка. Девушка зарыдала. Это были сдавленные рыдания
  потерявшегося ребенка, от которых защемило сердце. Ему хотелось успокоить
  ее, протянуть руку в окошко, погладить, но, разумеется, это запрещено. Еще
  один всхлип, потом щелчок открываемой сумочки, шорох и хруст вскрываемой
  упаковки "Клинекса".
   - Черт побери, тушь потекла, - пробормотала она. - Измазала вам тут всю
  эту белую...
   - Ничего страшного, - поспешил Джон.
   - На вид дорогая. Похоже, вы, святые парни, умеете тратить деньги, а? -
  Она явно старалась не зарыдать снова.
   - Я бы не стал называть