есть что, хотя я использовал его
  исключительно как пишущую машинку), и меня это нисколько не смутило. Во
  всяком случае, в ту ночь я спал как младенец. Но я позвонил в гостиницу, в
  которой остановились она и Брин, ее подруга. Сообщил ей, что закончил книгу,
  и услышал слова, ради которых, собственно, и звонил. Слова, которые
  скользнули в ирландский телефонный провод, добрались до микроволнового
  передатчика, вознеслись, как молитва, к спутнику связи, а потом спустились
  вниз, в мое ухо: "Что ж, значит, есть повод выпить, верно?"
   Обычай этот пошел, как я и говорил, со второй моей книги. Когда мы выпили
  шампанского, сначала по одному бокалу, затем - по второму, я повел ее в
  кабинет, где стояла пишущая машинка с вставленным в нее листом бумаги. На
  озере последняя гагара криком призвала темноту.
   - Я думала, ты закончил книгу.
   - Осталось последнее предложение, - ответил я. - Книга, как ты понимаешь,
  посвящена тебе, и я хочу, чтобы последнюю точку в ней поставила ты.
   Она не запротестовала, не засмеялась, просто посмотрела на меня, чтобы
  понять, не шутка ли это. Я кивнул, показывая, что настроен серьезно, и она
  села на мой стул. Она недавно выкупалась, и ее волосы, схваченные сзади
  белой эластичной лентой, были темнее обычного. Я коснулся их рукой. Они
  напоминали влажный шелк.
   - С красной строки? - спросила она, глядя на меня словно молоденькая
  секретарша на босса.
   - Нет, - покачал я головой. - Продолжай.