нджо и как она выглядела без
  бюстгальтера в тонком свитере. Я вспоминал, как она говорила мне, что все
  это самокопание, гребаное самокопание.
   И я вспоминал сны, особенно последний, самый кошмарный из всех. Вспоминал
  без труда, потому что в отличие от обычных снов он накрепко впечатался в мою
  память. Последний сон о "Саре-Хохотушке" и самый первый, вызвавший поллюцию
  (в нем я подходил к обнаженной девушке, которая лежала в гамаке и ела
  сливу). Эти два сна никуда не девались, год за годом оставались со мной,
  остальные же или полностью, или по большей части забылись.
   Конечно, в снах, связанных с "Сарой", я помнил мелкие подробности: гагар,
  цикад, вечернюю звезду, желание, которое я загадывал, глядя на нее, что-то
  еще, но все это могло мне и почудиться. Фон, знаете ли. Их не следовало
  брать в расчет. Но оставались три серьезных, основополагающих момента, три
  больших предмета обстановки, которые следовало аккуратно распаковать.
   В "Сариных" снах такими моментами были лес позади меня, дом - подо мной и
  я сам, Майкл Нунэн, застывший посередине. Я боялся идти к дому внизу,
  возможно, потому; что он слишком долго пустовал, но я ни на мгновение не
  сомневался в том, что идти туда надо. Пугало меня что-то или нет, я знал,
  что коттедж у озера - мое единственное убежище. Но только я не мог идти
  туда. Потому что не мог сдвинуться с места. Мои ноги вросли в землю.
   В последнем кошмаре я все-таки смог добраться до убежища, да