ает наше терпение. А что касается Арне,
  ты же сама знаешь...
   Тут я сбился. Я почувствовал, что делаю что-то не так. Я взял ее за
  подбородок и повернул лицом к себе. Глядя ей прямо в глаза, я тихо спросил:
   - Скажи мне, пожалуйста, честно: что у тебя с Арне? Ты хочешь быть... с
  ним?
   Она опустила глаза. Лицо ее застыло.
   - Не знаю... Поговорим лучше о чем-нибудь другом. Ты помнишь, как было
  чудно тогда, в Осло?
   - Конечно, помню... Да ведь это было на прошлой педеле!..
   - Да, правда... Уже не верится. Было так хорошо! Я вдруг ощутила себя
  свободной, как птичка. Как будто с меня свалилась какая-то тяжесть...
  Знаешь, я раньше всегда ощущала какую-то скованность, я была деревянная - и
  вдруг ожила. А теперь мне снова так тяжело, как будто меня, живую,
  заковывают в цепи. Мне так плохо, Пауль, мне хуже, чем прежде... Ты
  понимаешь? Ты поможешь? Ты - единственный, с кем я это почувствовала, ты не
  бросишь меня одну?
   Что тут ответишь? Разве у меня был выбор? Разве самый крепкий военный
  корабль, бронированный от кормы до носа, не тонет от прямого попадания? Все
  мои благие намерения, все строгие параграфы, составляющие неписанный кодекс
  мужской дружбы, отлетели под натиском тихого, но неодолимого призыва. Я
  покрывал поцелуями это нежное, милое лицо, я пил слезы с ее сияющих глаз, я
  ласкал и терзал ее шепчущие губы. Моника, Моника!
   О, прекрасные мгновенья упоительной безответственности, когда собственный
  разум и неумолимое время, наши вечные